Мать. История женщины, искавшей пропавшего на войне сына

В 2022 году Ирина Чистякова стала символом протеста солдатских матерей. Она открыто ругала Министерство обороны, не боялась давать откровенные интервью. В поисках сына, пропавшего в первые дни войны, Чистякова опознала множество погибших солдат. Журналист Владимир Севриновский несколько лет снимал о ней документальный фильм. Со временем Ирина стала постоянной участницей провоенных акций, а Владимира в феврале 2026 года объявили иноагентом. Специально для «Вёрстки» Севриновский рассказывает о пути, который за это время прошла его героиня — и он сам.

Чтобы не пропустить новые тексты «Вёрстки», подписывайтесь на наш телеграм-канал

---

Женщина моет руки в тесном гостиничном номере. Долго не может порвать пакетик с шампунем, потом все же выливает мутную перламутровую жидкость на ладони и долго, яростно трет. Когда кончается шампунь, хватает мыло и продолжает тереть. Золотистые волосы растрепаны, спина сгорблена. Мелькание рук в воде длится бесконечно.

Это было самое страшное, что я видел в жизни — и, кажется, именно тогда что-то во мне сломалось.

Впервые я встретился с Ириной Чистяковой в феврале 2023 года, во время ее поездки из родного Петрозаводска в Ростов-на-Дону. Вернувшись, я пугал жену скрежетом зубов по ночам, вскоре под стертой эмалью проступили желтые полоски дентина. И все же каждый год я продолжал ездить к Ирине — матери, спустившейся в поисках сына в страну мертвых. Как и многие люди, я попал в зону притяжения этой великой женщины — и следовал за ней до самого конца ее пути.

Сын

За пару лет до рождения сына Ирине Чистяковой удалили один яичник — и сказали, что детей у нее не будет. Но в августе 2002 года мальчик вопреки всему появился на свет.

Ирина сразу поняла, что назовет его Кириллом — «другое мне даже в голову не приходило». Семья долго выбиралась из нищеты 90‑х; до двух лет мать кормила ребенка грудью, чтобы сэкономить на питании. Лишь потом Чистякова стала стабильно зарабатывать риэлторскими услугами.

Ирина надеялась, что ребенок сохранит распадающийся брак, но лет с пяти растила Кирилла одна. Его отец, по профессии строитель, из их жизни пропал.

Мальчик с детства мечтал стать солдатом. С пятого класса учился в Карельском кадетском корпусе имени Александра Невского, был отличником, метко стрелял. В начале 2014 года у Ирины родилась дочь Эмилия, но и ее отец в семье не задержался. Через шесть лет он умер — на улице, от инфаркта. К тому времени у него была уже другая жена, но тело в морге нашла и опознала именно Чистякова. Случилось это в день рождения Кирилла. Ирина вспоминала, что восемнадцатилетний сын тогда сказал ей и сестре:

— Теперь я тут батька, главный у вас.

Главным он был недолго — в октябре 2021 года юношу призвали в армию. В последние месяцы перед отправкой в часть он работал механиком и автослесарем. По словам Чистяковой, мастерская ремонтировала танк времен Великой Отечественной. Его нашли в болоте и приводили в порядок, чтобы водрузить на постамент — перед войной такие памятники появлялись всюду. Сама Ирина охотно праздновала День победы, вручала цветы ветеранам, которые, по ее словам, «защищали Афганистан».

Кирилл мечтал служить на Сахалине, у океана, но не сложилось. Кадета-отличника сперва определили в артиллерию, но уже в ноябре он сообщил матери, что его забрали в город Луга Ленинградской области, в военную разведку.

Кириллу нравилось и там: «Классно, живем в полях, в бунгало, воды нет, моемся в ледяных родниках».

В конце января 2022 года Ирина его навестила. Купила фруктов на всю группу — сорок человек. А на следующий день выяснилось, что один контрактник взял телефон Кирилла и украл у него со счета около 32 тысяч рублей. Чистякова была в ярости. Она бросилась звонить — в военкомат, в прокуратуру — и добилась, что вор вернул деньги. Ирине сообщили, что его контракт расторгли. А Кирилла 2 февраля отправили в Курскую область «на учения».

Год спустя Ирина будет восклицать в бессильном гневе:

— Почему этого воришку не отправили на СВО? Моего отправили, а этого вернули домой. Здоровеньким и невредимым.

Укрепление рубежей

22 февраля 2022 года Кирилл снова вышел на связь, уже из Белгородской области. Он сообщил матери, что его и других солдат направляют на учения возле границы с Украиной — «укреплять рубежи». Сказал, что у солдат забрали документы. Обещал позвонить через месяц, а там, по словам командира, будет и отпуск.

Однако позвонил он уже первого марта — с чужого телефона. Торопливо сказал, что сидит с товарищами в овраге, и попросил пополнить счет мобильного. О том, что их увезли в соседнюю страну, Кирилл узнал, по словам матери, из смски «Добро пожаловать в Украину».

В те дни жизнь миллионов россиян необратимо изменилась — и моя в том числе. Помню, как моя мать причитала, что все, абсолютно все поддерживают Путина, лишь ее непутевый сын отрицает очевидное. Ей казалось, что я такой остался один — других несогласных с вводом войск в Украину в ее окружении не было. А значит, их не было нигде. Давно назревавший в обществе раскол из глубокой трещины превратился в пропасть — оказавшиеся по разные стороны не видели и не слышали друг друга.

Ирина говорит, что всего этого не заметила: «Не было тревоги, вообще ничего». В феврале она с головой ушла в работу и хлопоты с дочерью-первоклассницей. Конфликт вокруг Донбасса Чистякова не воспринимала всерьез:

«У них, на Украине, с 14-го года было неспокойно. Но однако же они там жили и разбирались как-то сами. Для меня Киев и Донбасс были как Мурманск и Петрозаводск. И Мурманску не нравится что-то в Петрозаводске, а Петрозаводску не нравится, что там мурманчане делают».

Мысль, что воевать отправят сына и других срочников, даже не приходила ей в голову: «Кирилл в части, на учениях. Ну, будут стоять у границы. Что такого».

14 марта Чистяковой наконец удалось поговорить с сыном по видеосвязи. Тот сообщил, что подписал контракт и теперь на войне. Ирину удивило, что на нем не было ни бронежилета, ни каски, обут он был в кроссовки. По словам Кирилла, армейские берцы порвались еще в Курске, он привязывал подметку проволокой, пока не подвезли «гуманитарку». Снабжение хромало, еду солдатам приносили местные. Чистякова вспоминает, что во время разговора с сыном у него на заднем фоне начался минометный обстрел, зазвучали автоматные очереди. Кирилл успокоил мать: «Не переживай, сейчас постреляют, и все стихнет». Он ждал обещанную эвакуацию.

В последний раз сын общался с Ириной 22 марта — с украинского номера. Чистякова вспоминает, что Кирилл снова был без брони и оружия, и сидел в подвале. Где он находится, солдат матери не сказал — «потому что подписывал бумаги». Насчет самих бумаг Кирилл высказался более определенно.

— Он сказал: мам, меня так и не вывезли, они меня вообще с контрактом… И выругался. Пацан, от которого я никогда матов не слышала.

Больше они не общались.

11 апреля сестра сослуживца Кирилла сообщила Ирине, что ее брат погиб. Что с самим Кириллом, она не знала.

«У меня все оборвалось, — вспоминает Чистякова. — Я сразу позвонила в Министерство обороны. Офицер сказал: ваш сын, Кирилл Алексеевич Чистяков, попал в плен. И вот с этой фразы моя жизнь перестала быть жизнью. Она стала существованием».

Малая Рогань

Солдатские матери искали друг друга, создавали группы в мессенджерах, встречались. Чистякова включилась в это зарождающееся движение. Одной женщине сын позвонил, когда та была рядом с Ириной. Он умолял, чтобы мать не смотрела телевизор.

Чистякова нашла хозяйку номера, с которого Кирилл звонил в последний раз. По словам Ирины, та представилась как украинская беженка, выехавшая с младенцем сперва в Россию, а оттуда в Европу. Она сказала, что жила в Малой Рогани, селе в трех километрах от окружной дороги Харькова.

Из нескольких десятков пленных, взятых в окрестностях Малой Рогани, домой по обмену возвратились, по словам Ирины, только трое.

Пробуждение

Услышав, что сын в плену, Ирина немедленно выехала к помощнику военного прокурора и написала заявление — как могли вчерашнего срочника отправить на войну? На следующий день ей опять позвонили из Минобороны и на этот раз сообщили, что Кирилл пропал без вести. А ещё через несколько дней снова сказали, что сын в плену. Чистякова дозвонилась в военную часть. Дежурный ответил, что ему приказано не звать к телефону офицера, когда звонят родственники солдат. Ирина слышала, как он смеется.

В Министерстве обороны ей дали телефон украинского Красного креста.

— Женщина сняла трубку. Я говорю, что хотела бы узнать по поводу военнопленного. Я выслушала много негатива в свой адрес. Я сказала, что мне и так тяжело. Я хочу вернуть сына домой. Я имею на это право. Потом связь прервалась.

У Ирины не укладывалось в голове, как ее сын мог оказаться на войне и попасть в плен. Юристы сообщили ей, что заключение контракта в первые три месяца службы незаконно (это ограничение отменят только в 2023 году).

Две недели она не ела и почти не пила — «чтоб не было слез, чтобы дочь их не видела». Но все равно плакала — когда девочка была в школе. Однажды сорвалась при восьмилетней Эмилии.

— Я просто кричала дома: поменяй меня с ним местами, но, главное, его верни! И тут открывается дверь, выходит дочь, и я первый раз в жизни увидела, как ручьем текут слезы. И они текли, не капали, у нее такие большие глаза, вот такие струи. Я сразу пришла в себя. Говорю: «Ты чего?» Она: «Мама, а как же я?» И вот мы с ней рыдали вместе. Я говорю: «Прости меня, Эмилька, прости. Не слушай меня, дуру».

Ирину поражало, что в чужую страну бросили необученных подростков, что командиры оставили их умирать, а сами спаслись. Вскоре яркая, харизматичная Чистякова стала лицом быстро растущей группы матерей пропавших солдат.

«Разбудили ту спящую Иру, которая во мне всегда была, бесстрашная, прямая», — утверждала она в интервью журналистке Катерине Гордеевой, с которой встречалась три раза — два в 2022 году и однажды в 2023. В таких передачах отваживались выступать с открытыми лицами немногие, и вскоре Ирину стали узнавать на улицах.

— Вы верите, что [это специальная операция по уничтожению фашизма]? — спрашивала ее Гордеева.

— Я не жила на Украине. Я ездила туда, отдыхала. У меня не было проблем. Раньше, в конце 90‑х годов, я всегда отдыхала в Крыму. Ялта, Харьков, Николаев. Я даже во Львове была. В ресторане, — отвечала Чистякова.

Она сетовала, что на многие вопросы у нее нет ответов: «Мы не политические люди. Мы обычные мамы». Ирина жалела украинских матерей, у которых дети гибли под бомбежками.

2 июня Украина и Россия обменялись телами погибших по формуле «160 на 160». Трупы российских солдат привезли в Ростов-на-Дону, в морг при военном госпитале № 1602. Ирина сразу поехала туда — искать сына среди мертвых. А заодно и других солдат — по фото и описаниям, которые присылали родственники.

Кирилла Ирина не нашла. Но опознала трех солдат из его взвода. С тех пор ее поездки в Ростов стали регулярными. Сперва Чистякова тратила сбережения, которые годами откладывала на жилье для дочери. Затем пошли пожертвования от тех, кому она помогала искать близких: «Женщина из Санкт-Петербурга перечислила десять тысяч, я билет купила и поехала в Москву, кошмарить Минобороны». Работать риэлтором она больше не могла, оставшиеся контракты отдала коллегам.

Ирина начала выкладывать в сеть короткие видео. Вот она с приколотой к пальто ленточкой-триколором в компании других мам пикетирует Генеральную прокуратуру (внутрь их не пустили, заявление предложили принять снаружи, на капоте машины). Вот гневно обращается к чиновникам, а порой и лично к «Владимиру Владимировичу»:

«Мой сын мне нужен. Он не нужен Путину, он не нужен Шойгу. Им тепло! (…) Я подам в суд на Российскую Федерацию в лице Министерства обороны! Это дело времени. Вы просто не злите нас, матерей. Верните наших детей. (…) И прекратите вкручивать бабушкам семидесятилетним с экрана, что все у вас хорошо».

Вместе с другими матерями она составила и пространила большое досье с информацией о пропавших солдатах.

На предложение уполномоченного военного взять гробовые, «пока дают», Ирина, по ее словам, ответила ударом в челюсть.

— Полиция приехала (…) Сказали, что давайте без нас. Верните матери сына. Когда она вам втащит второй раз, тогда мы примем к ней какие-то меры.

Чтобы не пропустить новые тексты «Вёрстки», подписывайтесь на наш телеграм-канал

Мечта

Не дождавшись объяснений прокуратуры, Чистякова начала собственное расследование. Она выяснила, что контракт Кирилла был датирован 19 ноября 2021 года, а в часть № 29760 в городе Луга он прибыл только 30-го и присягу принял 5 декабря — похоже, документы оформляли наспех, задним числом.

Мать сослуживца Кирилла рассказала, что в Курской области накануне 24 февраля маленький толстый полковник построил срочников в шеренгу, двое старослужащих утаскивали их подписывать контракт. Когда оставалось только восемь человек, полковнику позвонили. Он выругался в трубку и прервал экзекуцию, до последних очередь так и не дошла. Но их все равно отправили «за ленту».

— У меня есть мечта, — говорила мне Ирина. — Я знаю, что будет страшный суд. Все перед Господом встанут. И террористы, и маньяки, и педофилы, и президенты, и генералы. Но я хочу, чтобы справедливость восторжествовала уже здесь. Чтобы виновный, кто посадил этих мальчишек на машины, был отдан под трибунал. Я не отступлю, пока они не будут наказаны.

Представители Украины предлагали ей приехать в Киев и сдать ДНК там, для поиска среди трупов. Ирина долго планировала эту поездку, но не сложилось. Чистякова вспоминает, что однажды она раздобыла телефон солдата спецподразделения Кракен. По ее словам, он сперва «начал психовать», но потом смягчился и сообщил, что Кирилла не убивал и вообще не видел.

Другой украинский военнослужащий писал Ирине:

— Я знаю эту боль утраты. Ваши сыновья забрали жизнь моего брата, убили хладнокровно моего деда за то, что нашли мою форму у меня дома… А вы ещё говорите, что мы фашисты…
Чистякову возмущало, что он возлагает вину на ее сына, она объясняла, что Кирилл срочник — и этот человек в итоге обещал: «постараюсь вам помочь».

К Ирине обращались украинские матери, у которых пропали сыновья. Она принимала их так же, как российских: «Я в них не вижу врагов. И их дети мне не враги». Одна из них писала Чистяковой: «Ирочка, наши сыночки молоды еще. Боже, у них вся жизнь впереди. Мы обязаны найти их только живыми».

Ириной заинтересовались мошенники. Один, по ее словам, обещал за несколько сот тысяч рублей вывезти Кирилла из Украины через Польшу или Беларусь. Она согласилась, продала за полцены земельный участок, чтобы получить деньги. Но профессиональная осторожность не позволила ей перевести всю сумму незнакомцу на Киви-кошелек. Она предлагала заплатить на границе, в обмен на сына. Поняв, что заработать не получится, мошенник пропал.

Однажды, рассказывала Ирина, она забронировала с предоплатой квартиру на Авито:

— Сказала, еду искать сына в печальное место под названием морг. Хочу, чтобы в номере не беспокоили. И так стресса хватает. Они — да-да-да, будем ждать, — вспоминает Чистякова этот разговор.

Но по указанному адресу ее никто не ждал.

«Вдруг перезванивает молодой человек. Здравствуйте, Ирина. В общем, вас кинули. Другой кидал, а я, как узнал, сказал ему — ты тупорылый, кто же кидает мать, которая ищет сына».

И вернул деньги.

— Такой порядочный человек! — восхищалась Чистякова. — Понимает, кого можно кинуть, а кого нельзя.

25 ноября 2022 года Владимир Путин встретился в Ново-Огарево с солдатскими матерями.

— Некоторые ведь живут или не живут — непонятно, и как уходят — от водки или ещё от чего-то, — обращался президент к одной из них, Нине Пшеничкиной. — А ваш сын жил, понимаете? Его цель достигнута.

Чистякову возмущало, что никого из матерей пропавших солдат на аудиенцию не пригласили.

— Владимир Владимирович Путин, я к вам обращаюсь. Я очень зла, я в негодовании, — гремела она в камеру мобильного. На заднем плане виднелись плюшевый медведь, икона и календарь с двумя портретами сына в военной форме. — Я и еще девять матерей из других чатов приехали в Москву подавать обращение, и тут я узнаю, что назначена встреча с матерями. Кто эти матери? Жены генералов, депутатов. И у этих жен погибли дети на СВО! Вы серьезно думаете, что мы это схаваем? Я требую от родителей в чатах, а это тысячи, и тысячи, и тысячи. Требую встречи с нами. (…) Вы это услышьте от меня, Владимир Владимирович. Никто не исполняет ваши законы. Всем, простите, на одно место.

— Пшеничкину показали, ее сын в 2019 году погиб. Какое она имеет отношение к СВО? За этим столом должны были быть мы, Мамы России! — восклицала Ирина позже в интервью Гордеевой.

Угрозы Чистякову не пугали:

— Вы нас, матерей, в иноагенты запишете? — усмехалась она на очередном видео. — Знаете, сколько ко мне обращается жен офицеров? Почему они не к вам идут, в Министерство обороны? Потому, что знают, что ничего там не найдут и не дождутся.

Однажды Ирине позвонила незнакомая женщина. Она просмотрела интервью Чистяковой вместе с братом, вернувшимся из плена. По ее словам, он опознал фотографию: «Блин, пацан этот со мной вместе был. То ли Шостаков фамилия, то ли Чистяков. Но точно Кирилл».

Такие совпадения, на первый взгляд удивительные, случались нередко. Матери и жены, ищущие пропавших без вести солдат, со временем находили свидетельства, что их близкие живы и в плену. Иногда это были рассказы вернувшихся, иногда — фотографии на украинских сайтах, где среди пленников обнаруживался сын или муж. Часть лица была скрыта, но родственники были уверены, что это — он. Сомнений не оставалось: «Мать всегда знает точно», «Жена не может ошибиться». Человек с полускрытым лицом кочевал из одной фотографии в другую, появлялся на видео. Он жил какой-то потусторонней, но насыщенной жизнью. Пил, ел, называл свое имя — так, что кто-то смутно помнил, как оно звучит — но не попадал в списки обмена.

В первые два года войны я не раз наблюдал такое. Мне казалось, что на моих глазах формируется новая армия — не живых и не мертвых; и я бы воспринял как должное, если б желание близких действительно заставило их вернуться, и эти люди ходили бы среди нас, с неясными, призрачными лицами, никогда не видимыми до конца.

Морг

Мы познакомились с Ириной в конце февраля 2023 года во время ее очередной поездки в ростовский морг. Чистякова оказалась женщиной 45 лет с цепким взглядом, высоким лбом и длинными светлыми волосами. Она тщательно следила за собой, избегая появляться на людях непричесанной или без макияжа. В ней чувствовалась властность человека, которому нечего терять.

Аэропорт Ростова-на-Дону закрыли с началом войны, прямых билетов на поезд не было, так что Чистякова приехала из Петрозаводска в Москву, оттуда вылетела в Сочи и уже там села на поезд Адлер — Томск, где удалось взять боковушку плацкарта. Так она экономила сутки — Ирине не хотелось надолго оставлять дочь с бабушкой, у которой была сломана рука. На школьных каникулах Чистякова нередко брала Эмилию с собой. Ходила в Москве по инстанциям, а дочь закрывала в гостинице, где та читала или учила уроки.

Ирина набирала из разных пузырьков таблетки и глотала их горстями: «Я как бабушка. Раньше в рюкзаке были духи, косметичка. Сейчас лекарства, телефоны, документы».

Периоды спокойствия чередовались у нее со вспышками печали и гнева:

— Я не верю президенту, я не верю Шойгу, я не верю [руководителю пресс-службы Министерства обороны Игорю] Конашенкову, от которого мне блевать хочется. Смените вы уже эту говорящую голову! Мы ревем, не знаем, где наши дети, а по телевизору танцы, пляски, свистопляски, всякие Симоньяны с улыбкой чеширского кота.

Сверху, на багажной полке, стояли две сумки. Та, что полегче — с вещами Чистяковой. Вторая — с одеждой сына, нестиранной уже год. Для теста ДНК. Уютно стучали колеса, хлопала дверца тамбура. Напротив Ирины ехали родители с неугомонным ребенком и девушка со старой чихуахуа, выцветшей, точно бабушкина горжетка.

Чистякову сопровождал Макс — кудрявый молодой человек в спортивной куртке с надписью Russia спереди и золотым орлом на спине. Он отгораживался от людей тихой смущенной улыбкой и почти не говорил.

— Его брат Слава был с моим сыном, — пояснила Ирина. — Но Слава вернулся с Украины.

Она не сразу уточнила:

— Он погиб.

— Хоронили в закрытом гробу, — неохотно цедил парень. — Хочу поднять дело, посмотреть, убедиться. Чтоб на душе спокойно было. А то каша в голове…

— Одно дело я опознала, другое — родные люди, — понимающе кивала Чистякова. — После того, как вскрылись ошибки, что выдавали не родных, будешь сомневаться во всем.

Ребенок ловко лез на верхнюю полку. Голые пятки мелькнули возле лица Ирины.

— [Чиновники] становятся все отзывчивей, — иронизировала она. — Теперь бесполезные отписки дают не через месяц, а всего через десять дней.

Чистякова вспоминала предыдущий визит в ростовский морг и машины, выгружающие мертвецов. В черных пакетах — собранные россиянами, в белых — прибывшие от ВСУ. Особенно ее впечатлил мертвый украинский военный — огромный, под два метра. Ирина почему-то думала, что он был как минимум полковником.

В Ростов-на-Дону мы приехали рано утром и, толком не выспавшись, направились в морг. По карте он был недалеко, но вскоре выяснилось, что короткий путь ведет по раскисшим после дождя грунтовкам. Мы ковыляли с трудом, промочив ноги и покрывшись до колен пятнами рыжей глины. Каблуки Ирины вязли в чавкающей грязи. Кажется, ее раздражали все, кто мог воевать вместо Кирилла, но не сделал этого:

— Я отработала с военной ипотекой больше 15 лет. Стольким военнослужащим купила жилье за счет Министерства обороны! А как началась СВО, они повально стали увольняться. Я их лично знаю, этих офицеров.

В одной руке Чистякова держала черную сумку с вещами сына, в другой — белые четки. Она искала утешения в религии, жгла дома лампады, ходила по монастырям.

— Киев — очень красивый город, — мечтательно говорила Ирина. — Даже после всего, что он претерпел, он остается красивым. Вообще, вся Украина настолько красивая! Помню, раньше в Харьков приедешь, и все по-другому. И люди другие. Не было никогда проблем. Но неизвестно, какими будут дальше все эти города.

Река жидкой грязи казалась бесконечной, но мы все же вынырнули из нее — и внезапно оказались на широкой улице недалеко от центра города. Сбоку потянулась длинная кирпичная стена госпиталя с колючей проволокой и плакатами «На страже родины». Мертвецов сюда свозили еще в Первую Чеченскую. Поговаривали, что неопознанные трупы середины 90‑х лежат тут до сих пор.

Невзрачные двери проходной впустили родственников солдат и они пошли в морг — мимо полной машины новых, только что прибывших трупов.

— Тело-то умерло у этих ребят, — говорила Ирина. — А душу никто убить не может. Она там, в небесах. Я чувствую, как ребята, которых я нашла, мне помогают. Силу дают. Неважно, с какой стороны погиб солдат. Его душа несомненно в раю. И украинский солдат, и русский, и американский. Все убиенные. Все мученики.

Солдаты разных стран представлялись ей единым отрядом, занятым каким-то опасным и нужным делом. Ведь не может же быть ненужным то, ради чего отдают жизнь. Их Чистякова противопоставляла «наркоману» Зеленскому и российским командирам, которые бросили ее сына, а сами сбежали.

Вернувшись вечером в гостиницу, Ирина сразу бросилась в ванную и долго, тщательно мыла руки. Потом расслабилась, повеселела. Визит в морг прошел не зря. Макс убедился, что похоронил не чужака, а брата. Ирина сдала вещи на анализ — и опознала очередного пропавшего. К тому времени она нашла, по ее словам, около тридцати человек: «Где-то совпала татуировка, где-то шрам, а одна девушка узнала жениха по уцелевшим ступням».

— Мне недавно прислали фото, сказали, что это мой сын, — Ирина отыскала на телефоне снимок повешенного солдата с выколотыми глазами. — У мальчика, который висит, видите, мочка уха какая угловатая. А у моего мощная, крупная. И волосы — у моего они ровной полосой, а у мальчишки повешенного залысины.

На низком гостиничном столике, где валялась одинокая пачка успокоительного, Ирина разложила апельсины. Макс захрустел большой вафельной трубочкой.

У Чистяковой зазвонил телефон. В трубку рыдала женщина, которой только что сообщили о гибели сына. Сослуживцы рассказывали, что его придавило бетонной плитой, и до окончания боев тело достать невозможно. Но все уверены, что он там.

— [Пока не доставлено тело,] его не могут исключить из части, — чеканила в ответ Ирина. — Ему должно начисляться денежное довольствие. И вы можете написать заявление чтобы его перечисляли вам на счет. У нас за год СВО такие чудеса бывали, когда родители похоронили солдата, а он на сороковой день домой пришел.

И мать, почти смирившаяся с гибелью сына, клала трубку с новой надеждой.

Макс уехал ночью, Ирина — днем позже. В вагоне поезда ее соседом оказался комиссованный военный. Чистякова не удивилась: «Постоянно так выходит». Словно тяжелое небесное тело, она, казалось, искривляла пространство, вовлекая в свою орбиту все новых людей.

Когда состав выезжал из города, мимо прогрохотал эшелон с танками, направляющимися на фронт.

Ирина и солдат проговорили всю дорогу. Когда Чистякова сошла на перрон, военный следовал за ней, как верный паж, и нес её сумку с вещами.

Сны

Вещи Ирина возила зря — ДНК погибшего на них не выявили. Но потом она нашла в кофте Кирилла медицинскую маску ковидных времен — и все получилось. Теперь Чистякова каждый месяц неделю проводила в ростовском морге.

— Убитых-то чего бояться? Меня уже ничем не удивишь. Отрезанные головы, оторванные руки, вываленные кишки, просто комок плоти…

Она сетовала лишь, что каждый день приходится тратить 300 рублей на стирку — одежда пропитывалась трупным духом.

К лету число опознанных ею приблизилось к паре сотен. Чистякова гордилась: «Целый батальон!» Но сын все не попадался. Зато он являлся матери и сестре во сне. Ирину смущало, что иногда он был в синих адидасовских шортах и желтой футболке — «сейчас бы люди от такой цветовой гаммы с ума сошли».

— Дочери Кирилл приснился с десятью друзьями, солдатами, — рассказывала Чистякова. — Заходит он в дом. Своими ключами дверь открывает. И друзья следом. Все в комнате встали. Обнимались, разговаривали. Кирилл какие-то вещи собрал и ушел с пакетом. С белым. Сказал: мам, чай пить не будем. По дороге перекусим. Не переживай.

Я навестил семью Чистяковых в Петрозаводске в конце мая 2023 года. Они жили в сером двухэтажном кирпичном доме с облезлыми трубами, деревянным чердаком и потрескавшейся штукатуркой. Его назначили под снос, но никак не могли расселить жильцов. Небольшая квартирка была увешана иконами и изображениями страстотерпцев. По словам Ирины, она почти ничего не покупала, иконы «сами пришли в дом» — в подарках друзей или по стечению обстоятельств. К столбу посреди кухни была пришпилена молитва Матроне Московской. Горела лампада. Чистякова жарила на обед плотву и слушала фоном «Письма баламута» Клайва Льюиса. Актер озвучки изо всех сил изображал коварного демона.

---

«Твоему подопечному полезней тревоги или надежды (что именно — неважно) по отношению к нынешней войне, чем жизнь в настоящем. Твой подопечный может не беспокоиться о будущем не потому, что занят настоящим, а потому, что внушил себе розовые надежды. Пока это порождает его спокойствие, это нам благоприятствует, ибо, когда ложные надежды рухнут, тем больше будет разочарования и злобы».

---

Эмилия оказалась темноволосой, подвижной и улыбчивой девочкой. Она то играла простенькие мотивы на электрическом пианино, то изображала «Ларисочку Гузееву», ведущую телешоу «Давай поженимся». Ирина шутливо отпихивалась от дочери, говоря, что и раньше замуж не стремилась, а теперь ей вовсе не до того. Сложно было представить, что это у Эмилии слезы лились ручьем, это она называла старшего брата папой и в восемь лет обратилась к матери: «Я понимаю, что тебе тяжело и надо найти Кирилла. Я никогда не буду плакать, не буду просить. Я знаю, когда мы найдем его, ты меня везде отведешь».

Теперь она смеялась, рассказывая, как брат, отличник по стрельбе, выиграл для нее в тире игрушку.

Кирилл в этом доме был всюду — на календаре, среди икон, даже на холодильнике висели три его портрета. На заставке мобильника Ирина видела его снимок в форменной фуражке, целовала и крестила: «Мальчик мой, спаси и сохрани».

Чистякова рассказывала, что в последнюю поездку искала в морге украинского солдата по просьбе матери:

— Я ей говорю: твоего Максимки тут нету. Она: слава Богу! Ира, я жду, когда ты мне напишешь, что Кирилла нашла.

Ей уже было мало поиска мертвых, она помогала живым солдатам. Одного, Владимира Денисюка, объявили дезертиром — хотя он утверждал, что не подписывал контракт. Другой был еле жив:

«У меня есть спецназовец, Артем [Чужиков]. На половине лица нет кости, только кожа. Кость сняли, а пластины не вставили. Он рот открыть не может, а его на СВО хотят отправить. И мы добились прокурорской проверки, лечение признали неправильным».

Ирина жалела, что в стране не «сталинские времена», и некому расстрелять бюрократов. Вождя Чистякова в минуты гнева вспоминала часто: «Когда будут эти командиры стоять у стенки, чтобы на них автоматы были направлены, вот тогда они начнут исполнять закон».

Эмилия слушала мать, преданно глядя снизу вверх. Ирина одела ее в полосатую кофту Кирилла, похожую на тельняшку, спускавшуюся девочке почти до колен: «Она моднявая, фирма. Утонешь в ней, правда. Тебе будет как платье».

Меня не покидало странное ощущение, что я общаюсь с кем-то большим, чем человек — способным вынести больше и сделать больше. Ирину не пугали ни генералы, ни президент, ни сама смерть. Мне казалось, со временем она не только опознает сотни мертвых, но и спасет сотни живых. Может быть, всех нас. Это была архетипическая мать, грубая и совершенная — как каменные бабы, которым поклонялись древние.

— Однажды я ругалась на него во сне, — вспоминала она. — Я тебя уже год ищу. Год. Я уже не могу. А он стоит и смотрит. Я говорю, ты вообще живой? Может, ты не понимаешь, что погиб? И реву во сне. А он на меня смотрит, улыбается. Я его схватила, трясу. Ты живой? И он так: да живой я, живой. Обнял меня. Высокий. Я ему голову на плечо положила и зарыдала. И проснулась, рыдая в подушку.

Маникюр

Со временем я перестал пугать жену ночным скрипом зубов, начавшимся после поездки в ростовский морг. То ли мышцы сокращались уже не столь яростно, то ли она привыкла. Стоматологи советовали пластиковую капу. В семье шутили про вставную челюсть.

Наш фильм о солдатских матерях, в котором Ирина была главной героиней, с успехом показывал британский Channel 4. Его даже номинировали на престижную европейскую награду, но он проиграл фильму о Палестине.

К тому времени мои родители и я табуировали споры о войне — чтобы не ссориться. Если я приходил в гости и отец принимался клеймить «укронацистов», мать сама его обрывала — хоть и была согласна. Она считала, что если мир между народами недостижим, его можно сохранить хотя бы в семье.

Отец, когда-то из принципа не вступивший в КПСС, теперь непрерывно слушал телевизионные новости. Даже за обеденным столом он сидел с беспроводными наушниками, из которых доносились обличения коварного бездуховного Запада, и он, смеявшийся над подобными речами в советские годы, теперь принимал все за чистую монету. Родителями овладело странное двоемыслие. Они доказывали, что мы живем в самом справедливом и гуманном обществе — и тут же предупреждали, что таких, как я, забирают менты — а они у нас кого угодно могут убить, и ничего им не сделается.

Однажды, когда мать попросила показать пример моей работы, я поставил фильм о солдатских матерях. Я знал, что ее не переубедить, но надеялся — вдруг что-то шевельнется в душе, и она станет понимать меня лучше.

Час прошел, кино закончилось. Мать покачала головой:

— У Ирины твоей ухоженные руки и яркий маникюр.

Ей казалось, что женщина, уже год ищущая пропавшего сына, так выглядеть не может. Она не говорила, что я лгу. Не говорила, что Ирина лжет. Но и поверить не могла.

Похороны

Кирилла опознали по ДНК в марте 2024 года. Оказалось, до того он почти год лежал в ростовском морге. Женщина, помогавшая другим найти близких по мельчайшим приметам, останки своего сына видела, когда их только привезли — но не узнала. После экспертизы в кармане обнаружили жетон с именем — видимо, раньше труп не обыскивали. Передние зубы были выбиты, и Чистякова решила, что или Кирилла пытали, или он напоследок схлестнулся с врагами в рукопашной.

Как рассказала Ирина, какой-то генерал после опознания вручил ей почетный знак архангела Михаила карельской ветеранской организации со словами: «Что я могу для тебя, матушка, еще сделать. Ты сделала больше, чем кто-либо». С тех пор она надевала этот похожий на орден синий крест на все официальные мероприятия.

Похороны 4 апреля были торжественными — к тому времени Чистякову знала уже половина Петрозаводска. У гроба, задрапированного бордовой тканью, стоял почетный караул. Собор Александра Невского был полон.

— Скольким матерям ты помогла найти сыновей? А сколько военачальников пересмотрели взгляды благодаря тебе и по-человечески стали относиться к солдатам? — наставлял священник Ирину.— Господь дал тебе этот путь, и надо нести свой крест.

Чистякова куталась в черную шаль, молчала. Рядом была Эмилия, казавшаяся совсем крошечной, незаметной.

Кадеты вспоминали, как вместе с Кириллом сбегали из лагеря купаться голышом, есть чурчхелу и пить чачу. А однажды Кирилл рыбачил, кинул спиннинг в камыши — и поймал утенка.

Серый человек выглянул откуда-то с верхнего яруса, чуть пониже Христа, сфотографировал всех и исчез так же тихо, как появился.

До кладбища Сулажгоры Ирина ехала в катафалке с другой солдатской матерью. Та до сих пор искала сына, тоже Кирилла. Она гладила гроб — и я со стыдом подумал, что моя мать наверняка бы отметила, что маникюр у нее не тот, с каким принято скорбеть — все ногти красные, а на указательных пальцах — синий.

— Кирюша, моего Кирилла найди, — шептала женщина. — Пусть придет ко мне хоть на пять минут.

Она винила себя в том, что незадолго до войны сын просил кроссовки, а она ему их не купила. Может, потому он ей не снится. Обиделся.

— Купи такие же кроссовки и кому-нибудь отдай, — советовала Ирина.

Катафалк трясло, подвеска дребезжала, иногда женщин кидало на гроб, но это мало походило на киношную сцену отчаяния. Никто не голосил, не рвал волосы. Чистякова словно с облегчением касалась бордовой ткани, приговаривая: «Мальчик вернулся домой».

— Моему двадцать два в августе будет, — сказала она подруге.

— А моему — двадцать три.

— У нас год разницы, — тихо засмеялась Ирина. — Хотела гроб поменять на более парадный, а он мне приснился. Не надо, говорит. Я же солдат.

Ее голос звенел от гордости:

— Мог сбежать, но не стал. Поскольку, если б они ушли, Кракен и Азов двинулись бы сразу к границе России. А там бы молотилово началось. Они своей жизнью спасли, юные мальчишки. Их поколотили, но и они поколотили. Эксперт сказал: такие травмы бывают при рукопашном бое. Он еще и отпор давал. Реальным нацистам.

Спутница согласно кивала. Ирина помолчала и продолжила словно с удивлением:

— Сколько тысяч прошло через меня… Я ковырялась в них. А сейчас не понимаю, как. Это не я. Я не могла этого делать. Просто не могла. Мне женщина звонит: надо мужа найти, поедемте со мной. А у меня тошнота прям встала. Говорю: я туда больше ни ногой!

На кладбище шел снег — слезливый, весенний. Музыканты военного оркестра поворачивали валторны раструбом к земле. Священник торжественно возгласил:

— Сегодня мы прощаемся с Кириллом, одним из лучших сыновей нашей великой России.

Мать другого Кирилла крепко держала Ирину под локоть.

Флаг с гроба кадеты сложили треугольником, отдали Чистяковой. Теперь там оставалась только фуражка. Ирина положила под нее иконку, поцеловала кокарду, приникла лбом.

Грохнул троекратный залп. Кладбищенские работники с трудом рубили лопатами смерзшиеся комья глины. Когда они глухо загремели по гробу, Ирина, до того стоявшая с поразительным спокойствием, вдруг завыла, осела на землю. Женщины бросились к ней, обступили, подняли на ноги.

— Доживем, девки, доживем, — сказала мать другого Кирилла.

— До мира.

— И до встречи.

Стена памяти

Я вернулся в Петрозаводск через год. Старый дом Ирины был заброшен, его вот-вот должны были снести. Сквозь выбитые стекла виднелись голые стены, на которых когда-то висели иконы и портреты Кирилла. Ирина рассказывала, что через три дня после того, как она съехала и перестала молиться, случился потоп.

Они с Эмилией переселились в благоустроенную квартиру с серыми обоями — в доме, прозванном в народе «Китайской стеной», где мечтал жить погибший сын, и даже на его любимом этаже — седьмом, счастливом:

— Они мне выплатили все, до копейки. И региональные, и президентские, и страховку, — удовлетворенно говорила Чистякова.

Но с ежемесячными выплатами не задалось: «Жизнь моего сына бесценна. То, что они мне платят две с половиной тысячи рублей, как плевок в лицо. Лучше б вообще не платили».

Под ногами вертелась маленькая смешная собака по имени Луна.

Ирина ворчала, что плохие люди Богу не нужны, и «с войны возвращается такой контингент, просто ужас». Она боролась, чтоб из города выселили одного «с Вагнера», который зарезал ее друга детства, а теперь отвоевал и вышел на свободу.

Военный с изувеченным лицом, которому Чистякова пыталась помочь, по ее словам, так и не долечившись, ушел на фронт. Обвиненного в дезертирстве осудили на пять лет колонии.

Эмилия недавно оправилась от долгой болезни. Лицо девочки осунулось, она была необычайно тиха. Мать ее водила к психотерапевту и в церковь.

— Она причащается, исповедуется, службы по 2–3 часа выстаивает, — гордилась Чистякова. — На Пасху со мной до трех ночи простояла. Мало таких детей.

Ирина сидела в кресле у неизменной лампадки, с наслаждением вдыхая аромат ливанского кедра:

— От меня будто отошла та сила, которая меня два года держала. Освободилась из моего тела, вышла. Мне как-то легко, и нет сил уже, я свою миссию выполнила, что ли. Дошла до Голгофы. Все стало болеть. Утром встаю тяжело, часов в десять вечера засыпаю. Иногда даже не расправляю кровать. Устаю. Понимаю, что разваливаюсь на части. Каждый день меня приближает к сыну.

Худенький паренек, брошенный командованием, звонивший маме с телефона, одолженного сердобольной украинкой, превратился в былинного героя. В городе висели билборды с его портретами — деньги на них собрал, по словам Ирины, местный священник. Под крупным заголовком «Ангельский бессмертный полк СВО» шло описание подвига Кирилла Чистякова, сделанное по рассказам матери: «25 марта 2022 года их подразделение окружили. Кирилл был ранен, но нашел в себе силы идти в рукопашную… В плен сдаваться отказался. Пал смертью храбрых! Указом Президента России награжден орденом мужества посмертно».

Теперь Ирина не сомневалась, что «украинские нацисты» лелеяли планы завоевания России.

— Они расстреляли всю разведроту. Пытали, сожгли. Если б не СВО, Курскую, Белгородскую, Брянскую области уже бы стерли с лица земли. Нацисты бы ходил и по Воронежу и Краснодару, вырезали славянское население.

«Нацистам» потворствовали и Америка с Европой: «Видно, как они ненавидят нас, россиян, и нашу православную веру». Чистякова жалела, что «враги внутри страны» помешали начать войну в 2014 году — ведь тогда вместо ее сына и лучших представителей генофонда России мобилизовали бы «пятьдесят наркоманов», которых не жалко, и этого бы хватило, чтобы очистить страну от «бандер». Теперь Ирина мечтала, что по итогам войны «нацистам» оставят четыре области, а «контроль над остальной частью Украины будет за Россией и, может, еще за Китаем».

Идея отдать Украину китайцам ей особенно нравилась: «Это самый классный вариант, потому что китайцы наведут порядок. Это будет не Киев… Там, как в китайских городах, небоскребы будут стоять, можно до звезды достать с последнего этажа».

Чистякову часто приглашали на торжественные мероприятия. В тот день мы отправились в лицей, где Кирилл учился в начальных классах. Там должны были установить Стену памяти с фотографиями четырех учеников, погибших на войне в Украине. Добирались на машине Чистяковой, украшенной двумя портретами сына. Под тем, что на заднем стекле, чернела надпись: «Он погиб, чтобы вы жили!»

Ирина заранее заготовила речь: «Подружке скинула, она мне напечатала, добавила там чуть-чуть. Ну, подкорректировала. Потому что, если я буду сама говорить, улечу куда-нибудь в космос».

Школьный зал был почти полон. Двое учеников держали на сцене доску с портретами погибших лицеистов. После торжественного вступления пригласили матерей. Первой была женщина в ярко-желтом платье. Мелкие кудри рассыпались над красным заплаканным лицом.

— Я ничего не могу сказать, — помотала она головой. — Пустота просто. Не дай Бог никому испытать гибель своих детей. Я была против того, чтобы он пошел. Но он решил, как мужчина, защищать меня и дочь. Нет слов. У меня нет слов…

Она покраснела еще гуще и передала микрофон Ирине. Чистякова стояла на сцене уверенно, она привыкла говорить публично. К платью приколот знак архангела Михаила, на носу — очки с толстой оправой. Она читала с листков спокойно, почти без выражения:

— Мне дорог каждый присутствующий здесь, потому что для вас так же, как и для меня, дороги традиционные российские духовно-нравственные ценности. Такие, как патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу. Коллективизм, взаимоуважение, ведь именно они привели сегодня нас всех сюда…

Тихая Эмилия с букетом белых гвоздик, не отрываясь, глядела на мать. Когда Ирина дочитала последний листок, на проекторе запустили видео — по полю мчался танк с буквой V и красным советским флагом. Стену памяти установили в школьном музее под старыми плакатами. На одном был лозунг «Красной армии метла нечисть вымела дотла!», другой обещал: «Дойдем до Берлина!»

Иноагент

В феврале 2026 года на меня обрушилась участь, которую Ирина когда-то бесстрашно призывала на себя и других матерей солдат. Я был объявлен иноагентом — статус, для 41% россиян означающий «врага и предателя».

Родители приняли новость тяжело. «Не мог помолчать!» — сокрушался отец, пил таблетки и рассказывал, как плохо со свободой слова в других странах, где он никогда не бывал. Он ушел спать, не попрощавшись, а с матерью мы проговорили допоздна. Планировали ее встречный визит в гости, смеялись над проделками моей маленькой дочери, обнялись на прощанье.

На следующий день мать с сердечным приступом забрали в больницу. Она просила меня побыть ночью с отцом, а в трубке слышался его голос:

— Пусть не приходит! Терпеть его не могу! Из-за него это все!

Чистякова мне сочувствовала. Она ругала раздающих это бессудное клеймо так, что вспоминались ее едкие видео трехлетней давности. С тех пор, как Ирина похоронила сына, она постоянно болела, и принимала это с покорностью, как должное. Она не оставляла надежды засудить военную часть, но больше говорила о своих диагнозах, а порой и об ожидании смерти.

Мои коллеги удивлялись внезапным превращениям Чистяковой сперва из равнодушного к политике человека в обличительницу генералов, а потом — в сторонницу вторжения. Мне же думается, что ее взгляды не менялись. У нее просто были другие приоритеты.

С начала и до конца Ирина все делала ради сына, и готова была проломить любую стену на этом пути. Сперва ее врагами были командиры, пославшие его на гибель, и бюрократы, мешавшие его искать. Украинцев ругать было нельзя, ведь от них зависела жизнь пленных. Но когда тело нашли, ей оставалось только увековечить память сына, и она превратила его в героя. Прочее было вторично.

Мои антивоенные знакомые слышали, как Ирина критикует власти с отвагой, которой не было ни у кого из них, и думали, что она разделяет их убеждения. Провоенные активисты вознесли на биллборды ее рассказы о подвиге Кирилла. Священников впечатляла крепость ее веры. А она лишь хотела продлить жизнь сына, быть рядом с ним если не в этом мире, так в стране мертвых — и все политические убеждения терялись на фоне материнской любви.

Мне не надо было это объяснять. Моя собственная мать выписалась из больницы, и я снова видел, насколько мои нечастые визиты важнее для нее, чем все, о чем вещают телевизионные головы. Мы давно принадлежали разным мирам и не могли докричаться друг до друга. Но связь между нами не рвалась.

Я смотрел на родителей и думал: может, и хорошо, что мы разных убеждений. Я не мог их ненавидеть — а значит, получил прививку от ненависти и к прочим людям, с которыми не согласен. Остается только печаль. Мы сидим за столом, под который я забирался ребенком, беседуем о мелочах, стараясь не делать друг другу больно, и все, что нас разъединяет, кажется таким ничтожным перед лицом жизни и смерти, и этих маленьких людей, все еще стоящих между мной и последней чертой.

Страна мертвых

— Я себя убеждаю, я верю, что после земной жизни есть другая жизнь. И мне нужно на земле прожить так, чтобы попасть в ту жизнь. К сыну. К Царству Небесному. Пропусти меня, хороший, прости меня. Очисти дорогу.

Накануне Пасхи 2025 года снова выпал снег. Он ложился крупными нелепыми комьями и быстро таял. С тех пор, как Кирилл упокоился на родине, Ирина к нему ходила каждую неделю. Сегодня она была особенно нарядной, в алом платке и модных черных очках: «Сейчас праздник, надо ходить в красном. В белом меня в гроб положат, а при жизни я пока красное и голубое поношу».

За годы войны кладбище разрослось, флаги над могилами первых погибших успели истрепаться. Кричали чайки. Мать несла сыну букет красных роз.

— Однажды Кирилл сказал: хочу, чтобы я просто исчез, чтобы не было ни твоих слез, ни похорон, ничего. Я ответила: ты какие-то глупости говоришь. Знаешь, как это страшно, когда не можешь найти человека? Рассказала о деде, который в Великую Отечественную пропал. Баба Дуся всю жизнь прожила, почти до ста лет, пока его не нашли. Где-то в Германии братская могила, и там Федор Чистяков. А прадед пропал без вести, до сих пор нет могилы.

Она улыбнулась:

— Уже 23 ему будет в августе.

Статная женщина в красном шагала среди мертвых мужчин и кивала могилам, словно старым знакомым.

— Валерка, племянник мой. Воин. И Чечню прошел, и в Абхазии воевал. Контракт подписал после того, как Кирилл пропал. Друг его, Игорь Федоров. Весельчак. Взрослый мужик, а звал меня Иришкой. Сашка, бывший муж подруги. На свадьбе я у них гуляла. Что скрывать, есть те, которые действительно пошли за деньги. Говорили, фиг с ним, что меня убьют, зато дети будут обеспечены, а я хоть пару нациков там положу. Игорь Фролов, усатый таракан. Все замуж меня звал. Воевал постоянно, в Чечне майора заслужил. Добродушный такой. Встретила его в 22 году. Сказал, что уже не вернется, это не та война, что раньше. Помню, сидели летом, пиво пили, золотой человек.

Лысый мужчина в бронежилете, похожий на моржа, смотрел на Ирину с памятника и не отвечал.

Потом мы поехали в музыкальную школу, где училась Эмилия. Там готовились к очередному вечеру памяти, и Ирина, конечно, была приглашена. Мы шли по коридорам, и всюду стояли портреты молодых улыбающихся мертвецов. Среди них репетировала девочка со скрипкой. Она играла какой-то невыразимо печальный мотив. Фальшивила, сбивалась, но не обрывала мелодию. Ирина уходила дальше, в сторону последнего зала, где ее ждал сын, а я со своей неуклюжей камерой не поспевал за ней, стремясь все увидеть, понять или хотя бы записать, а ее шаги слышались все дальше, терялись в музыке — и иногда, с трудом разжимая челюсти после тревожной ночи, я чувствую, что до сих пор иду следом, и ноги вязнут в глине, и где-то рядом шагают ветеран с ее сумкой и солдат с бескостной кожей вместо лица.

Фотографии: Владимир Севриновский, Александра Бартинова.